По дороге в Берн Жаботинский впервые соприкоснулся с гетто. «Еврейский ландшафт» произвел на него тягчайшее впечатление. «Перед ним раскрылась безрадостная картина еврейской провинции. В Одессе он почти не встречал евреев с традиционными пейсами и в лапсердаках, не сталкивался с такой удручающей бедностью. Особенно подавлял его рабский быт: старые евреи снимали шапку, разговаривая на улице с «барином», со своими угнетателями они смело «расправлялись» за их спинами, боясь открыто восстать против позорных традиций. На станции Тернополь он увидел другую картину: десяток евреев, не обращая внимания на присутствовавших, в том числе железнодорожных служащих и полицейских, окружили раби и смело болтали с ним о своих делах. Чувство стыда и гордости боролись в душе молодого журналиста. «Я опустил голову и молча спрашивал себя: это ли мой народ?» Своим острым умом он оценил глубину еврейской трагедии. Что суждено моему народу в будущем? Этот вопрос приводил его в отчаяние.

В Бернском университете Жаботинский поступил на юридический факультет. Он быстро включился в жизнь «русской колонии», состоявшей из трех сотен молодых людей, в большинстве своем евреев. Некоторые из них бежали от притеснений и полиции, некоторых не приняли в российские университеты из-за «процентной нормы». В клубе «колонии» спорили о мировых проблемах: путях изменения политического режима в России, сущности революции, социализме и сионизме и прочих «измах». Однажды туда приехал доктор Нахман Сыркин. В своем докладе он призывал к объединению сионизма с социализмом. Поскольку говорили о еврейских проблемах, Жаботинский тоже осмелился высказать свое мнение.

Семнадцатилетний худощавый юноша с растрепанными волосами, необычным лицом, на котором выделялись умные глаза, и выступающим вперед подбородком буквально поразил слушателей оригинальностью своих мыслей. Он назвал себя сионистом, отметил ненависть, окружавшую еврейский народ в Европе и предсказал ему « Варфоломеевскую ночь». – «Единственный путь к спасению, – заявил он, – это всеобщая репатриация евреев в свою страну».

Собрание было буквально взорвано. Большинство присутствовавших сочло Жаботинского явным антисемитом. Когда же он сообщил Шарлю Раппопорту, ставшему позднее одним из руководителей французских коммунистов, что он еврей, тот ему не поверил. Жаботинского удивила буря, которую вызвало его выступление. Ведь он сказал только правду. Он не знал, что произнес пророческие слова и что нет смысла пытаться дать вещам логическое объяснение. «Наш народ унаследовал от греков их логику, – сказал ему через много лет в Мадриде ближайший соратник Герцля Макс Нордау, – Еврей покупает зонтик только после того, как он схватит воспаление легких».

На том же собрании в Берне Жаботинскому стало ясно, что он по свой сути «возмутитель спокойствия», что его слова не оставляют слушателей равнодушными. И он не дает людям впасть в спячку.

Речь в Берне была его первой сионистской речью. Призыв к полной репатриации евреев он повторит через 40 лет, отстаивая идеи сионизма, за что удостоится еще более бурной реакции: люди чуть не забросали его камнями…

Есть какая-то символическая связь между этим первым выступлением в Берне и поэтическим творчеством Жаботинского: в то лето он опубликовал в журнале «Восход» свое первое стихотворение «Город мира» (он имел в виду Иерусалим).

Осенью 1898 года Жаботинский переехал в Рим, чтобы продолжить учебу, и прожил там три года – может быть, самые счастливые годы его жизни. В Италии он сформировался как личность. «Если есть у меня духовная родина, – писал он, – то это Италия». Он в совершенстве изучил итальянский язык и его наречия. Именно в Италии он научился ценить все хорошее и красивое в жизни. Его учителями в университете были люди, оставившие след в своей эпохе, – Антонио Лабриола и Энрике Пери. Формально они читали философию, историю и уголовное право, но правда, которую они открыли ему, повлияла на него намного сильнее, чем преподаваемые ими предметы. Они привили ему любовь к человеку, веру в доброту человечества, заложили в нем святой принцип Либерализма. Позднее он напишет: «Мечта о порядке и справедливости – общечеловеческая мечта, сотканная из жалости, терпения, веры в честность человека». Частично Жаботинский усвоил взгляды анархизма, ставящего человека в центр бытия. Вначале Бог сотворил личность – такова была суть его учения. Потом он вывел вторую формулу – вначале Бог создал нацию. Он не усматривал здесь какого-либо противоречия: личность добровольно склоняется перед нацией, но власть ни в коем случае не должна принуждать личность к послушанию. Человек может идти выбранной им дорогой – это его право. Задача общества – не угнетать личность, оно обязано помочь ей, когда она оступается. От наших предков, сочинителей Мишны – наиболее древней части Талмуда, – Жаботинский усвоил мысль, что каждый человек – царь, и его надо соответственно уважать. Поэтому он питал отвращение к любым проявлениям диктата; он был демократом до глубины души.

Вскоре после переезда в Рим Жаботинский перешел на работу в газету «Одесские новости». Из Рима он регулярно посылал свои фельетоны под псевдонимом «Альталена», которые вскоре стали популярны особенно в среде российской интеллигенции. Написанные легким и отточенным пером, полные остроумных и ярких афоризмов, они свидетельствовали о незаурядных способностях автора. Темы их были разнообразны и касались в основном вопросов литературы и искусства, иногда политики. Описываемые им повседневные мелочи итальянского быта полны какой-то непередаваемой прелести. Создать эти зарисовки мог лишь опьяненный жизнью, влюбленный в Б-жий мир человек.

Одновременно он публиковал свои статьи в газете итальянских социалистов «Аванти», а в одном из журналов напечатал переводы рассказов Чехова и Горького.



Из Италии Жаботинский вернулся в «новую» Россию. Это был 1901 год. В воздухе стоял запах мятежа. Все было охвачено революционным духом: действовали подпольные партии, звучали революционные лозунги. К своему удивлению он обнаружил, что стал одним из самых популярных фельетонистов в стране, особенно в кругах интеллигенции. Когда редактор «Одесских новостей» Хейфиц предложил ему стать сотрудником газеты с окладом 120 рублей в месяц (в то время деньги немалые), он не устоял перед соблазном. Отказался от карьеры юриста и остался в Одессе.

Осенью того же года Жаботинский впервые испытал свои силы как драматург. Городской театр поставил его пацифистскую пьесу «Кровь», в которой он протестовал против войны вообще, и англобурской в частности. Пьеса не имела большого успеха, как и последовавшая за ней через год пьеса «Ладно».

Поскольку у «Альталены» был широкий круг почитателей, редактор предоставил ему возможность писать все, что он хотел. Он будоражил у читателей совесть, раздражал их своими сентенциями, нарушал их душевное спокойствие. В сущности он принадлежал к радикальному лагерю, проповедовавшему изменение режима и общества. Так или иначе он должен был привлечь к себе внимание властей.

В начале 1902 года, в полночь, полиция нагрянула к нему на квартиру и устроила обыск – искали запрещенную литературу. Обнаружили несколько брошюр, которые послали на проверку – не содержится ли в них «оскорбление престола». Жаботинский без суда был заключен в тюрьму, но вскоре освобожден. Он вспоминал, что был арестантом камеры 52, расположенной в крыле «политических». В книге «Повесть о моей жизни» он писал: «Семь недель, проведенных мной в этой тюрьме, стали одним из самых приятных и дорогих мне воспоминаний».

1903 год стал поворотным в жизни Жаботинского. Он все еще был «вундеркиндом» Одессы, его носили на руках, но перед ним встал во всей своей мрачности еврейский вопрос. Начало его сионистской деятельности в России связано с идеей самообороны. В канун пасхи 1903 года распространились слухи о предстоящем еврейском погроме. Жаботинский немедленно стал действовать. Он послал письма десяти наиболее известным деятелям Одессы и предложил им организовать отряд самообороны. К своему большому удивлению, ни от кого из них он ответа не получил. Впервые в жизни он столкнулся с еврейским равнодушием, вызванным страхом, с одной стороны, и беспечностью, с другой: были еще люди, верившие, что можно надеяться на полицию, которая не допустит погрома. Жаботинский ненавидел позорное понятие «еврей под покровительством». Он решил действовать самостоятельно. Случайно ему стало известно, что в Одессе уже существует ядро самообороны, и он немедленно присоединился к нему. Вместе с несколькими молодыми людьми он собирал деньги и приобретал оружие. В одном из подвалов печатали на гектографе прокламации. «Их содержание было очень простым, – писал позже Жаботинский, – два параграфа из уголовного кодекса, в которых ясно сказано, что тот, кто убивает в целях самообороны, свободен от наказания, и короткий ободряющий призыв к еврейской молодежи – не подставлять шею под нож».

Но погром, который ожидался в Одессе, разразился в Кишиневе: 47 человек были убиты и сотни ранены, Весь просвещенный мир возмутило это злодеяние, еврейство впало в оцепенение. Газета «Одесские новости» получила денежные пожертвования и одежду для пострадавших, и Жаботинский был послан раздавать их в места кровавой расправы. Там он увидел своими глазами результаты резни и там же впервые встретился с лидерами русского сионизма (Усышкиным, Темкиным, Бернштейном-Коэном и другими) и поэтом Бяликом, выразившим свое гневное обвинение в поэме «В городе убийств» (по соображениям цензуры, она была переименована в «Немировское дело»). Вскоре Жаботинский перевел эту поэму на русский язык. Перевод, сопровождавшийся предисловием переводчика и прокламацией самообороны, был распространен среди всех еврейских общин России.

Хотя Жаботинский и утверждал, что «события нас ничему не учат, они являются результатом ненормального положения народа и следствием неспособности видеть вещи правильно», погром все же не прошел для него бесследно и способствовал сближению с сионистским движением в России.

Когда он вернулся в Одессу, его друг Шломо Зальцман предложил ему от имени сионистского общества «Эрец-Исраэль» поехать на Шестой сионистский конгресс в качестве делегата от этого общества. Он согласился, хотя ему не хватало полтора года до 24 лет – возраст, который по уставу давал право быть избранным в делегаты.

Этот конгресс в Базеле был последним, в котором участвовал Герцль. Именно на нем было обнародовано предложение найти страну взамен Эрец-Исраэль, вызвавшее буквально бурю негодования. Позднее Жаботинский признавался, что сионистские конгрессы его никогда не привлекали, но впечатление от этого первого, в котором участвовал, он сохранил в сердце, как самую дорогую память. Его очаровало яркое выступление Герцля. Впечатляли его страстная убежденность идеолога и величие лидера. И тем не менее, как и большинство делегатов из России, Жаботинский не допускал мысли о сионизме без Сиона. Он был среди 177 голосовавших «против» и вместе с ними покинул в знак протеста зал, когда было принято решение создать комиссию для изучения британского предложения о территории в Восточной Африке. Он присоединился к оппозиции, которую тогда возглавил еще не знакомый ему доктор Вейцман . Но этот порыв был стихийным, а в глубине же души Жаботинский преклонялся перед Герцлем и готов был идти с закрытыми глазами за «последним главой израильской диаспоры».

На всю жизнь сохранил Жаботинский память о драматическом выступлении Герцля перед восставшими после исторического голосования «сионистами Сиона». Именно Жаботинский увековечил «речь примирения» Герцля, записав ее после заседания. В его ушах до самой смерти звучала клятва вождя, произнесенная на другой день перед всем конгрессом: «Если забуду тебя, Иерусалим, пусть отсохнет моя правая рука…»

Всего один раз Жаботинский поднялся на трибуну конгресса. Он решил поддержать Герцля: российские делегаты подвергли лидера критике за то, что он поехал в Петербург и вел там переговоры с министром-антисемитом Плеве, считавшимся главным идеологом Кишиневского погрома. Жаботинский выступил на стороне Герцля. Зал загудел, многие требовали, чтобы Жаботинский покинул трибуну. Герцль подошел к молодому оратору и мягко сказал ему: «Ваше время истекло…»

Только эти слова услышал Жаботинский из уст лидера. По иронии судьбы их сказал учитель ученику, наследнику и продолжателю его пути в сионизме. Время Жаботинского тогда не истекло, оно начиналось: звезда одного лидера заходила, другою поднималась.