Жаботинский был одним из отцов сионизма, благодаря которым произошли глубокие изменения в национальном самосознании еврейского народа. Влияние его учения в государстве Израиль ощущается до сих пор. Будущий третий президент Израиля Залман Шазар писал о нем в некрологе: «...Жаботинский обладал тембром того легендарного храмового инструмента, который звучал сотней звуков. Он был мыслитель и политик, мечтатель и журналист, писатель и переводчик, поэт и божьей милостью оратор, полиглот, владевший десятками языков, и знаток мировой литературы. Все это богатство он отдал своему народу. С того дня, как он стал служить сионизму, а он считал это дело святым, он забыл о «посторонних» занятиях, посвящал дни и ночи лишь одному – служению сионизму и скончался, служа ему». Когда он появился в русской литературе, ему предсказывали большое будущее, но он без сожаления расстался с литературной деятельностью в начале своей писательской карьеры. Максим Горький восторгался его поэтической силой, другой русский писатель – Михаил Осоргин – сетовал, что «национальные еврейские дела украли Жаботинского у русской литературы». Сам же Жаботинский никогда об этом не жалел. Правда, иногда, в часы отчаяния и разочарования, он «угрожал» отходом от всякой общественной деятельности, бегством в «хрустальную башню» литературного творчества, но такие настроения проходили быстро. Он разочаровался в политических лидерах и в их приверженцах, которые бездумно следовали за ними, но не в самой сионистской идее, навсегда захватившей его. Ей он отдавал все свои силы. С того дня, как он примкнул к сионистскому движению, Жаботинский не видел смысла в служении другим идеям. Он посвятил всего себя возделыванию нашего национального сада. Лишь в родных духовных ценностях он находил наибольшее удовлетворение. В своей последней книге «Фронт войны еврейского народа», говоря о советской попытке задушить возрождение иврита, он писал: «Я, знающий половину произведений Пушкина наизусть, готов в любой момент отдать всю современную русскую поэзию за семь букв из еврейского квадратного алфавита».

Хотя основной вклад Жаботинского в сионизм связан с укреплением военной мощи, он считал себя прежде всего последователем Герцеля, т. е. сторонником политических действий. Создание же еврейской военной силы было в его глазах всего лишь политическим средством для достижения благородной цели. Он всегда отдавал предпочтение политическим решениям, подкрепленным убежденностью и высокой моралью. Проникшись сознанием того, что «мир в основе своей добр» и человечеством все еще управляют гуманизм и правосудие, он верил, что сионизм в конце концов найдет свое воплощение. Надо только внедрить в души народа, самого гонимого и самого преследуемого, веру в то, что его требования справедливы. Эта вера будет настолько сильной, что преодолеет любые барьеры и откроет любые двери. Он понимал сионизм как революцию и прежде всего видел необходимость изменить умонастроение еврейского народа. Он был убежден, что наш народ достигнет цели не пресмыкательством, а борьбой, и цель сионизма – извлечь еврея из гетто, а гетто изгнать из еврея.

Жаботинский категорически отрицал диаспору, не принимал тип еврея, проникнутый духом диаспоры, хотя такой тип и вызывал его жалость. Познакомившись поближе с выходцами из народа, он быстро оценил скрытую в них могучую силу и верил, что из них можно выковать настоящих борцов. Он не признавал униженную формулу «Кто мы такие и что мы можем?», знал недостатки и слабости, типичные для личности отдельного еврея: отсутствие родины согнуло его спину и исказило его понятия, но как коллектив еврейский народ в основе своей сохранил исконную силу. Поэтому он способен совершить национальную революцию.

Новаторские и революционные взгляды Жаботинского не всегда признавались даже его союзниками – такова судьба первопроходцев. Оригинальный мыслитель чаще всего опережает свое время, кроме того, не всегда просто преодолеть инертность масс. Жаботинский никогда не был конформистом и не следовал по проторенной дорожке. Своими гневными речами он порой восстанавливал против себя даже своих соратников. Сам Жаботинский признавал, что, где бы он ни выступал, его неординарные мысли постоянно вызывали горячие споры. Он был не простым, трудным человеком, даже для своих единомышленников. Почему же он вызывал споры и ссоры на еврейской улице? Чем объяснить его бескомпромиссность и оригинальность? Свойства эти характерны для пророка, и Жаботинский действительно был прорицателем. Журналист и писатель Пьер Ван-Паассен однажды попросил Жаботинского определить понятие «гениальность». «Гений, – сказал Жаботинский, – это тот, кто видит и чувствует то, что произойдет через десять лет». Этим свойством обладал и сам Жаботинский. В письме молодому, впавшему в отчаяние еврею из Южно-Африканского Союза он писал 27 ноября 1938 года: «Твое поколение увидит чудеса и сотворит чудеса. Пусть не дрогнет твое сердце от массовых убийств; все, все силы жизни и смерти должны быть отданы одной цели: еврейскому государству и великому переселению в Эрец-Исраэль. Я думаю, что в ближайшие десять лет, по очень осторожной оценке, еврейское государство не только будет провозглашено, оно станет фактом, скорее всего даже меньше чем через десять лет…»

Эти мысли не результат мистических провидений, а логический вывод из развития событий в геополитической совокупности.

В упомянутом выше некрологе Залман Шазар сказал, что Жаботинскому «было предназначено стать первым голосом в хоре возрожденного Израиля. Было предназначено, но не исполнилось». Так ли это? Возможно, что до конца жизни он не был «близким для большинства его собратьев», но будучи пионером в революционном движении, он и не стремился к власти при помощи аппарата. Он был слишком страстен, чтобы спокойно рассуждать о структуре политических сил, чтобы выжидать удобный момент, сосредотачиваться на маневрах и сделках, создавая для себя сферы влияния. Ему было трудно принимать участие в органах «государства в пути». Он усматривал в них черты делячества, а это претило ему. Его не удовлетворяли умеренные шаги типа «капля камень точит». «Не любил я сионистские конгрессы, кроме шестого, первого для меня, – писал он в книге «Повесть о моей жизни» (1936). – Я всегда терялся в них, как чужой, и теперь я боюсь, что меня, может быть, заставят участвовать в них еще не раз». Вместо того чтобы заниматься мышиной возней сионистского «парламентаризма», он предпочитал обращаться через головы официального руководства к молодежи, призывал ее расшатывать существующие основы, изменять застывшие формы, возобновлять героические традиции Израиля, «плевать» на законы и запреты, не имеющие морального оправдания, восставать против общепризнанного.

Жаботинский умер и не смог увидеть своими глазами обновленный независимый Израиль, но его революционный дух живет. Он придает народу силы в борьбе и строительстве, укрепляет надежды на будущее.



Зеев (Владимир) Жаботинский родился 18 октября 1880 года в Одессе, в зажиточной семье. Когда ему было шесть лет, умер его отец – служащий Российского общества мореходства и торговли, занимавшийся закупкой и продажей пшеницы по всему Приднепровью. Одесса была главным зернохранилищем Малороссии (так в то время называлась Украина), и Евгений Григорьевич Жаботинский управлял делами целого «царства», По словам сослуживцев, это был гениальный человек, обладавший феноменальными способностями. Среди свойств, унаследованных Жаботинским от отца, можно назвать отношение к деньгам: он всегда считал их не целью, а средством для достижения. В книге «Повесть о моей жизни» Жаботинский пишет, что как-то отцу сказали, будто его помощники обворовывают его, на что он ответил: «Кто ворует у меня, тот беднее меня». Может быть, он и прав, замечал впоследствии сын, именно эта философия перешла ко мне по наследству.

Мать Жаботинского, Ева Марковна Зак, была младшей из двенадцати детей в семье преуспевающего торговца из Бердичева. От нее Зеев унаследовал стойкость в борьбе с жизненными бурями. Она два года отчаянно сражалась за жизнь своего мужа, больного раком, заложила и продала все имущество, показывала его лучшим врачам в Германии, но все усилия были тщетны. После смерти супруга заботы о пропитании семьи легли на ее плечи. Она открыла небольшую лавочку письменных принадлежностей и на скромные доходы от нее вырастила детей.

Образование Жаботинского началось с детского сада в Берлине, но с тех юных лет остались лишь неприязнь к немецкому языку и смутное воспоминание о «церемонной» встрече с кайзером на улице в Эмсе…

В семь лет мальчика отдали в частную школу, а через несколько лет он был принят в гимназию. Надо сказать, что несмотря на способности и феноменальную память, юный Жаботинский не любил учиться. Его угнетала палочная дисциплина в гимназии, все его существо восставало против режима послушания, царившего в ней. «Не счесть числа скандалов и конфликтов, которые были у меня с чиновниками от российской педагогики», – писал впоследствии он. В конце концов его выгнали с последнего экзамена за то, что он передал соседу перевод латинского текста…

Все, что Жаботинский усвоил в молодости, он усвоил вне школы. Его верными друзьями были книги. Раньше, чем ему исполнилось 14 лет, он знал наизусть Шекспира в русском переводе, Пушкина и Лермонтова (позднее он мог цитировать наизусть лучшие произведения мировой литературы в оригиналах). Читал он, конечно, сочинения Толстого, Чехова и Горького. И все же, будучи воспитанным на русской литературе и русском языке, он чувствовал себя в них чужим. Ему было чуждо болезненное копание в собственной душе. Он был человеком простым, открытым, с ясным мышлением. По душевному складу Жаботинский был южанином, жителем Средиземноморья, с его ясным небом, аквамариновым горизонтом. Ведь его родная Одесса – часть этого многокрасочного мира.

Многие черты одесского быта навсегда оставили следы в душе Жаботинского. Он побывал во многих городах в годы скитаний, но сердце было отдано лишь одному – Одессе. Этот портовый город навсегда очаровал его. В романе «Пятеро» он воздвиг ему вечный памятник, и спел песню, пронизанную неизбывной тоской. И каждый раз в воспоминаниях об Одессе звучали струны его сердца. Его влекли ее беззлобные шалости, ее веселые обычаи, ее жизнелюбие. Он чутко прислушивался к каждому удару пульса Одессы.

В молодые годы его связь с еврейством была довольно слабой. Ему не хватало «внутреннего общения» с ним. Хотя он и читал заупокойную молитву по отцу, а набожная мать тщательно соблюдала кошерностъ и субботу, его не привлекали религиозные обычаи, казавшиеся ему искусственными. Евреев в Одессе было много (треть населения), были среди них и светила еврейского просвещения, но Жаботинский не искал их общества. Он как бы растворился в космополитическом мире многонационального города, где наряду с евреями жили греки, армяне, украинцы, турки и другие жители юга России.

Но он никогда не был чужим в еврейском мире. В возрасте 8 лет он начал изучать иврит у известного писателя И. X. Равницкого. Его привлекали Библия и новая еврейская поэзия, которые стали для него источником гордости за свой народ. В 10 лет он стал сочинять стихи. Позже перевел на русский библейскую «Песнь песней» и стихотворение И. Л. Гордона «В морской пучине». Он послал переводы в журнал «Восход», но их не опубликовали. Он заинтересовался Талмудом (позднее, живя в Иерусалиме, пытался изучить его поглубже), но так и не смог приобщиться к кладезю его мудрости.

Однако понимание особого предназначения своего народа укоренилось в Жаботинском с детства. «Мне было дет семь или даже меньше, – пишет он в книге «Повесть о моей жизни», – когда я спросил у матери, будет ли у нас, евреев, в будущем свое царство. И она ответила: «Конечно, будет, дурачок». – С тех пор и до сего дня я не спрашивал больше, мне этого было достаточно…

В молодости Жаботинский много писал. Это была своего рода разрядка для его творческих сил. Но журналы не спешили предоставить ему свои страницы. Его первая статья появилась в одесском журнале «Южное обозрение» в августе 1897 года. Автору еще не было 17 лет. Статья называлась «Педагогическое замечание» и содержала острейшую критику системы школьных оценок.

Перед ним раскрылись двери в литературу и он уже не видел смысла «мучиться» в гимназии. Аттестат зрелости его тоже не интересовал. Вскоре он принес известному русскому писателю Федорову свой перевод на русский язык поэмы Эдгара По «Ворон». Федоров не только одобрил перевод, он назвал переводчика восходящей звездой на небосклоне русской литературы. По просьбе Жаботинского, писатель порекомендовал газете «Одесский листок» послать его корреспондентом за границу. Газета не имела своих представителей в Берне и Риме. Таким образом весной 1898 года молодой Жаботинский выехал в Берн, полный уверенности, энергии и творческих замыслов.

Жаботинский был рад на время уехать за границу, но он никак не предполагал, что за несколько лет вдали от родины завоюет своим пером такую популярность.